#Истории #Новости

Подвиг великого города. Интервью жителя блокадного Ленинграда

В ближайшие выходные Петербург и Ленинградская область отметят важнейшую дату – 75-летие освобождения Ленинграда от фашистской блокады. В преддверии памятной даты LL навестил Марию Ивановну Жицкову. Она родилась в 1924 году, войну и блокаду встретила в Большой Ижоре, где жила с семьей. Воспоминания свидетеля страшных блокадных дней – в нашем материале.

 

Мария Ивановна Жицкова, 94 года

житель блокадного Ленинграда

 

Начало

Когда началась война, мне было 16 лет. Здесь, в Большой Ижоре, я жила и училась. Вообще же мои родители с пятью детьми переехали в Ленинградскую область из Пскова. Мы жили тут в своем доме на горе.

Здесь были воинские части. И вдруг однажды по всему поселку стали метаться матросы в черных формах. Вот тут-то мы и узнали, что началась война. А потом уже и стрелять стали. Прямо над нами летели снаряды. И наши зенитки совсем рядом стояли. Конечно, было страшно. Мы на горе, девочки такие, стояли, смотрели на всё это…

С началом войны в Большую Ижору эвакуировали много петергофцев. Там уже поджимал немец. В этих окрестностях было много финских деревень, но в конце 1930-х годов всех финнов отсюда вывезли. Остались пустые дома. Практически сразу наступил голод. Уже к зиме 1941-го есть стало нечего. Как люди жили? Да никак. Сидели дома. Все время приходили вести – то там семья погибла, то там…

Я пошла в местную школу из-за супа. Там кормили. Школу переоборудовали под госпиталь, туда свозили раненых. Немцы уже были близко, из Петергофа постоянно везли солдат. Я пошла туда помогать, там и осталась. Это была моя школа, деревянная, сейчас она, конечно, уже не сохранилась.

Все раненые в Большеижорской школе лежали на полу. Но через какое-то время их стали отправлять в Лебяжье, там хоть какие-то кровати были. Госпиталем стало военное училище. Я тоже туда переехала, это было в начале 1942 года. И приняла присягу. Восемь месяцев я числилась военной, даже форма была.

Потом, уже в Лебяжье, меня перевели работать на госпитальную кухню, офицеров кормить. Я была очень слабая, голодная… А спали мы на столах. И со мной спала девушка, моя ровесница. Я как-то встала рано, на кухню надо было, и ушла. А потом мне говорят: «Твоя подружка умерла». Прямо сзади моей спины той ночью она и умерла…

 

 

Эвакуация

До войны мы жили хорошо. Папа работал сторожем в пионерлагере. Он уже бывал на войне, и был ранен. Отца мы похоронили зимой 1942-го. Закопали в снег. Сил у него уже не было. Мама с моей 14-летней сестрой сами везли гроб на кладбище.

В марте 1942-го ко мне в Лебяжье пришла мама. Пешком. У нее на руках был мой годовалый братик. Мать пошла к начальнику госпиталя. Объявили эвакуацию, она пришла просить его отпустить меня. Говорит: «Я без неё не поеду». У нее, кроме меня и маленького брата, были еще сестры мои 11 и 14 лет. Старшая сестра, которой было уже 20 лет, уехала раньше, успела замуж выйти.

Вобщем, мама хотела забрать меня в эвакуацию. А я заплакала, говорю: «Не хочу никуда ехать, мне хорошо тут!» Но ехать все равно пришлось. Начальник госпиталя дал нам машину, сказал, что нас довезут до Ладоги. Через Финский залив в Кронштадт и так далее. Пришлось мне демобилизоваться. Мне дали очень хорошую справку, характеристику, но я ее потеряла. До сих пор не могу доказать, что я несколько месяцев служила.

Мы поехали по Малой дороге жизни, по льду. А на дворе – март, колеса все в воде. Погрузили людей в полуторку и накрыли брезентом. Чтобы мы не видели вокруг ничего. Как только бомба сверху упадет, лёд раскалывается. На моих глазах столько машин под воду ушло… Только видно было, как подо льдом свет горит. Страшно.

Добрались до Финляндского вокзала. До сих пор недоумеваю, как мама с нами со всеми таскалась… На вокзале мы провели примерно сутки, с узлами сидели. Видела, как рядом 14-летний мальчик умирал.

Уже на вокзале мы многое о войне поняли. Как-то мама на несколько часов пропала. Я занервничала. Мне сказали: «Иди, посмотри вот в этой комнате, туда носят покойников». Я пошла. Конечно, сама не трогала, была женщина, которая сказала, что будет их шевелить. А мне нужно было высматривать мать… Я по одежке могла узнать. Но мы не нашли. Это происходило прямо на перроне. Отыскала маму я у печки. Она сидела с братом на груди и дремала.

Погрузили нас в товарные вагоны, народу было много. Вагоны были немножко оборудованы стеллажами, мы как-то расположились. Ехали-ехали, целый месяц… В итоге приехали на Кубань. Погрузили нас по телегам и развезли по хуторам.

Мы попали в хутор Гришковка. Это далеко от Краснодара. Нас расселили в здании яслей, это уже летом было. Вдруг пришли немцы, они на мотоциклах проехали куда-то… Больше их, правда, не видели.

Я пошла работать на виноградник. Еще плод неспелый был. Меня даже поставили бригадиром… Мы провели там весь 1943 год. Потом перебрались в другую станицу. Там я опять пошла в госпиталь помогать… Свозили очень много наших ребят, раненых. Так жалко их было! Ходили, кормили их. Там с едой было получше, чем в Ленинграде. У нас было зерно, мы кормили солдат хлебом.

Мама приносила домой стирать бинты, кипятила их. Они были со вшами. Мы сами набрались их… Кстати, дров на Кубани не было. Помню, ребята ломали пол в яслях, чтобы разжечь костер. Топили там от подсолнуха, леса-то нет.

 

Освобождение

О том, что происходит в Ленинграде, мы не знали. Догадывались, что совсем плохо, но никаких сообщений до нас не доходило. Знали одно – блокада. И тут в один день прослышали, что она закончилась.

Стали собираться домой. Люди двинулись, и мы за ними. Сели в поезда, тоже очень долго ехали. Но сразу нас в Ленинград не пустили. На несколько месяцев мы остановились на родине матери – в Псковской области. Там люди жили в блиндажах. Мы как-то отыскали родственников, приютились на время.

Победу мы там и встретили. Сажали картошку, таскали плуг. Вдруг бежит девчонка и кричит: «Девки, война кончилась!» Побежали босиком за восемь километров в сельсовет. А там – и гармошка, и слезы. Кто кричит, плачет, кто танцует. Ведь у многих на войне родные поумирали.

В 1945 году мы вернулись в Ленинград. А дома нашего в Большой Ижоре уже не было. Остались только пустые финские дома. В один заберемся, вдруг – кто побогаче, поумнее – нас выселяли. Из двух или трех домов нас так выгнали. Пока нам не дали избушку.

После войны, кстати, тоже был голод. Но стало получше, когда я устроилась на завод «Арсенал». Там я и с мужем будущим познакомилась. В начале 1950-х мы сами дом в Большой Ижоре построили. Ну и стали жить…

 

Татьяна Жукова, 59 лет

Дочь Марии Жуковой

Война застала мою семью здесь, в Большой Ижоре. Дедушку, отца моей мамы, только-только прооперировали – ему удалили полжелудка. Поэтому он первый и умер от голода. Уже в беспамятном состоянии он все время говорил: «Хлеба, хлеба, хлеба…» В нормальном состоянии он бы не стал этого просить, потому что дедушка никогда бы не взял у детей. Он был хороший.

В Большой Ижоре было очень страшно, мама не все рассказывает и не все помнит уже. В городе давали 125 граммов хлеба, здесь – 100. Было еще голоднее! Они были на выживании. Пекарь в госпитале выпекал хлеб, потом мыл руки. Вот эту воду они потом брали домой, и на этом варили еду…

Про ужасы госпиталя мама тоже не вспоминает. А сколько она ног и рук вынесла в тазах в ров в то время! Здесь была просто мясорубка. Немец подошел очень быстро… Все это было страшно. Наш папа тоже блокадник, его война застала в Новом Петергофе. Выживали, как могли.

Мои родители – это удивительный пример. Они пронесли любовь через всю жизнь. У них родилось две дочери, я и старшая сестра. Были времена, когда в этом доме, который до сих остается нашим родовым гнездом, мы жили четырьмя семьями. И мама с папой, и я с мужем и сыном, и сестра с двумя детьми. Мама ухаживала за внуками, варила на всех обед… Потому что они с отцом были очень работящие. Никогда не ругались.

Сейчас это редкость. Отца не стало семь лет назад. А мамочке в августе, дай Бог, исполнится 95 лет.

Записала Татьяна Баженова



Следите за нашими новостями в соцсетях и мессенджерах:


comments powered by HyperComments